Телескоп

Телескоп
Журнал современного просвещения
Издаваемый Николаем Надеждиным
Часть тринадцатая
Москва
1833
12
1832 год
24
Состояние искусства в Германии
(51, 194, 342) Повесть Бальзака «Две встречи»
118 Бетховен
(387) записки медика
(434) Предсказание для Людовика 18-го
(448) О степенях жизни и смерти Максимовича
(461) поэзия индустанская и санскритская (Нала и Дамаянти): quarterly review.
(491) страшная гроза (Blackwood magazine)
(524) Лондонская биржа (Metropolitain)
557 Рецензия на драму Гюго «Лукреция Борджиа».
566 Прогулка за Байкал (И.Б.)
579 Литературная расправа. Русская журналистика
580
Девять литературных журналов на 52 миллиона жителей в Российской Империи, из которых три издаются в Москве, три в Петербурге и три в провинции.
581
Журналы, издающиеся в провинции, суть:
1. Радуга, выходящая в Ревели ежемесячно книжками. Сие чудное издание не может подлежать литературному суду и журнальной расправе: ибо, сообразно своему названию, перекидывается разноцветной дугой в недосягаемых высотах заоблачного мистицизма.
2. Заволжский муравей, издающийся в Казани, по две кни жки в месяц. Сие издание имеет эпиграфом старинный стих:
За труд мой не ищу себе похвал и славы:
Люблю трудиться лишь для пользы иль забавы!
3. Литературные прибавления к Одесскому вестнику, с нынешнего года выходящие еженедельно.


583
Некрологический список учёных и литераторов за 1832 год.
596
Оглавление

Архив историко-юридических известий, относящихся до России

Архив историко-юридических известий, относящихся до России
Издаваемый Николаем Калачовым
Книги второй половина первая
Москва
1855
Отделение первое
Учреждение въ России патриаршества. Сочинение профессора А. Я. Зернина 55 (1)
2. Заметки (статиствческия в археодогвческия) объ Инсаре и его уезде. Сочинение профессора Я. В. Калачова 35-96

3. Роженицы у Славянъ и другихъ языческихъ народовъ. Сочинение профессора Я. И, Среаневекаго 97—122

4. О значении Рода у Рожаницъ. Сочинение А. Я. Афанасьева. 123—142

5. О родовомъ быте у древнихъ Германцевъ. Сочинение профессора Грановскаго 197 (143)
223
Отделение второе

1. Гравота Новгородскаго Правитедьства къ Рижскому, начала XV века. Сообщена Я. В. Закревеским, съ предисловиемъ Редактора 229 (3 — 8 )

2. Акты, записанные въ крепостной книге XVI века. Сообщены А. Б. Лакиеромъ, съ предисловием Редактора. . . 231 (9 —70)
С. 280
32. — 1585. Кабала на Маринку, прозвище Некраску, Дементьеву дочь въ дву рублехъ. Деньги заняла у Зверя Полуехтова сына Карсакова. Послуси вь кабале Васка Якимовъ да
Гаврилко Яковлев, дворцовые крестьяне Ляцкого погоста. Кабалу писалъ Дмитреевской дьячокъ Белского погоста Мосеецъ Микифоровъ, лета 7093.
[Кабала: долговое обязательство, ставящее должника в личную или имущественную зависимость от заимодавца.
Послух: поручитель]
34. — Денги заняли у Злобы у Пушкина.
39. — Кабалу писалъ Жданецъ Ивановъ сынъ Пупынинъ.
40. — Кабала на Олиска Ортемьева сына, прозвище Налиска.
41. — Меншик Макаров
44. — Недьяк Ондреев.
47. — Послухъ въ кабале и у кабалы рука Третъячка Руского.
286
Мировые
Послуси въ отписи Надежа Юрьевъ сынь Есипова да Родивонъ Иевлевъ сынъ Денисьева.
287
А отпись писалъ Степан Девятого сын Скобелцынъ, лета 7104.
Гам Воробьев.
Кабяк.
Мордвен.
Коренан.
Русин.
Пентих.
Чюлок.
Купка.
Досадка.
Яруг
Левошка
Крячко

3. Дополнительные статьи къ Судебнику Царя Иоанна Васильевича, издаваемыя въ первый разъ по списку Эрмитажной Библиотеки. Сообщены А. В. Бычковымъ, съ предисловиемъ Редактора 293 (71 — 120)

С. 301
О борном дереве и о ловех и о пыстынях. Кто чьевы у кого половил насилством в чее пустыни; и тому за насилство 20 рублев денег; а сколько зверей половил, и тому всякому указ зверю:
За зубря 12 рублев; за лось 6 рублев; за олень или за лань 6 рублев; за медведя 3 рубли; за вепрей или за свинью рубль; за козу 25 алтын; за рысь 3 рубли.

С. 306
16. — Кто убьет до смерти отца или матерь, или кто хоти сродича своего убьет, и тому дати сыну муку: въ торгу его возити и тело клещами рвати, и по тому посадити на него собаку, куря и ужа и кота, и то все вместе собравши, съ ним въ воде затопить. А которая дочь отца убьет или матерь и указъ тотъ же. А которой съ нимъ были въ заговоре, что отца его убить или матерь, и ихъ казнити смертною казнию.

17. А которой отецъ или мать убьетъ сына или дочерь до смерти, и отцу за то или матери сидеть въ башне въ городе годъ в шесть недель, в после того приходити къ соборной церкви и постъ держати в грехъ свой объявляти предо всеми людми.
20. — А кто девку разтлитъ насилствомъ, а та девка будетъ въ томъ насплстве его кричала , и будетъ люди пришли, в она им про то насилство сказывала по что ее взнасилничелъ , а не по ее воли , в въ томъ своемъ позоре била челомъ воеводе в слалась въ своемъ насилстве на те люди, и по ее сылке те люди сказали, и за то насилство казнити его смертною казнию да изъ прожитковъ живота его взяти безчестия девке, смотря по безчеству ея; а будетъ она похочетъ итти за него за мужъ, и то будетъ на обе воли.

С. 336
въ уложении 1649 года:
Главы 21 ст. 9: А приведутъ татя, а доведутъ на него одну татьбу и того татя пытать и въ иныхъ татьбахъ и въ убийстве, да будетъ съ пытки въ пытке в татьбахъ и въ убийстве не повинится, а скажетъ, что онъ кралъ впервые, а убийства не учинилъ, и того татя за первую татьбу бить кнутомъ и отрезать ему левое ухо и посадити его въ тюрму на два года, а животы его отдати исцомъ въ выть и изъ тюрмы выимая его посылать въ кандалахъ работать на всякия изделья, где Государь укажеть; а какъ онъ два года въ тюрме отсидитъ, и его послать въ украинные городы где Государь укажетъ и велеть ему въ украинныхъ городахъ быти въ какой чинъ онъ пригодится и дать ему писмо за дьячьею приписью, что онъ за свое воровство въ тюрме урочныя годы отсиделъ и изъ тюрмы выпущенъ.

4. Списокъ бояръ, окольничьих и другихъ чинов, с 1578 года до царствования Феодора Алексеевича. Сообщенъ О.П. Глебовым-Стрешневымъ, съ предисловиемъ Редактора. 343 (121—144)

367
Отделение третье
Приготовительныя сведения для сдоваря историко-юридического собственных имен и технических терминов, встречающихся въ дрввнихъ русскихъ памятникахъ

1. Писатели Русской Истории XVIII века: Манкиевъ, Татищевъ, Ломоносовъ, Тредьяковский, Щербатовъ , Болтинъ, Эминъ, Елагинъ, митрополитъ Платонъ. Статья ирофессора С. Соловьева 369 (3—82)

2. Торки, Берендеи и Черные Клобуки. Статья И. Самчевскаго, 449 (83—106)

3. Нифонтъ, епископъ Новгоролский. Статья профессора Л. Г. Зернина 107—115

4. Списки судные докладные и грамоты правыя и бессудныя в Московскомъ Государстве. Статья адьюнктъ-профессора Я. Д. Беляева 481 (115—128)

5. Образцы списковъ докладныхъ и грамотъ правыхъ и бессудныхъ. Сообщены имь
493 (129 — 135 )

е. Дополнительное замечание о правых грамотахъ. Статья Д. С. 499 (135—137)

7. Окольничий. Статья Я. В. Калугина 501 (137—153)

8. Замечания о слове «Дума» профессоровъ Соловьева и Калачова, 518 (154—155)

Опечатки —150

518
ЗАМѢЧАНИЯ О СЛОВѢ «ДУМА».
Дума въ старину не принималась въ значеніи Государственного совѣта, и слово это не происходитъ отъ думать, разсуждать, хотя съ нимъ однокоренное ; Дума означала верх въ Смысле Двора, Дворца Государева, какъ послѣ «быть на верху» означало быть во Дворцѣ. Дом, дым, дум озвачаетъ первоначально возвышеніе, нечто возвышающееся: отсюда дом — здание, дым — ѳиміамъ, восходящій къ небу, вверхъ ; отсюда и дума — гордость, возвышеніе въ некоторыx славянскихъ нарѣчияxъ и дума — актъ мышления, ибо, мысля, существо человека возносится на верхъ, живетъ головою.

Фахр ад-Дин

Установление отношений между Медичи и Фахр ад-Дином восходят ко времени Фердинанда Первого Медичи (годы правления 1587-1609). Англия, Испания, Франция, Тоскана, республики Венеция и Генуя, а также города Нидерландов соревновались за право вести торговлю в восточном Средиземноморье. Их суда привозили товары в порты Бейрута, Сидона и Тира, принадлежавшие Фахр ад-Дину. В 1608 году Фердинанд Первый договорился с Фахр ад-Дином о том, что последний может безопасно проехать в Тоскану. Фердинанд Первый умер 7 февраля 1609 года, но его сын Козимо Второй Медичи (годы правления 1609-1621) продолжил поддерживать отношения с Фахр ад-Дином.
Об этом тайном союзе узнал Ахмад Хафиз, османский губернатор Дамаска. Это привело к тому, что во владения эмира была направлена карательная экспедиция. Фахр ад-Дин принял решение о том, чтобы отправиться в изгнание. Он выехал из Саида с молодой женой и свитой из 75 человек. Он отправился в Италию, оставив свою мать Ситт Насаб (из царского дома Тан-нух) и младшего брата Юниса для управления страной. Фахр ад-Дин прибыл в Ливорно 3 ноября 1613 года. Великий герцог приветствовал его специальным посланием и отправил для его встречи делегацию во главе с первым секретарем Лоренцо Узимбарди.
Прибытие эмира во Флоренцию описано в хронике его царствования, приписываемой перу Ахмада аль-Халиди ас-Сафади (умер в 1624). После посещения Пизы и ночевки на Вилле Амброджиана Фахр ад-Дина приветствовал дядя Великого Герцога Дон Джованни Медичи, на карете которого эмир отправился в Палаццо Питти. Там Козимо Медичи с женой и свитой устроил приём эмира с Хребта Ливан в большой приемной зале. Находясь во Флоренции, эмир с семьей пребывали в Палаццо Веккьо. Но его основной резиденцией до мая 1614 года был Ливорно. В июне 1614 года он переехал в Палаццо Медичи Риккарди где он жил до конца июля 1615 года.
Согласно упомянутой хронике, Фахр ад-Дин в 1615 году выехал из Флоренции в Мессину по приглашению герцога Оссуна, вице-короля Испании в Сицилии (Испания в то время воевала с османами). Герцог приветствовал эмира и предоставил ему резиденцию с видом на гавань. По просьбе эмира герцог помог ему организовать разведывательную экспедицию на Хребет Ливан, однако свою семью и свиту он оставил в Мессине. На обратном пути в Сицилию эмир сделал остановку на Мальте, где его приняли с большой помпой. Тем временем вице-король переехал в Палермо, и Фахр ад-Дин последовал за ним туда, а затем в Неаполь, где он оставался до 1618 года, когда он наконец смог вернуться на Хребет Ливан после того, как был убит великий визирь Нассах-паша и Хафиз лишился своего поста. Новый великий визирь Мухаммад-паша был союзником Фахр ад-Дина. В течение всего остального времени своего правления Фахр ад-Дин поддерживал связи с Папой Урбаном VIII, семейством Медичи и Испанией.
С этого времени эмир Фахр ад-Дин ибн-Куркмаз аль-Макани часто упоминается путешественниками в Святую Землю, историками и географами.

Traité des langues

Traité des langues
Frain du Tremblay
Amsterdam
1709
19
Table des chapitres
155
Toutes les langues sont capables de toutes sortes de compositions
Все языки могут быть использованы для сочинения текстов любого типа.
162
Quae primo dura visa sunt usu molliuntur. То, что на первый взгляд кажется трудным, становится легче благодаря опыту.
174
Но если в нашем языке не всегда можно найти соответствующие слова и выражения для изображения всех формальных прелестей каждого греческого или латинского отрывка со всеми прелестями мысли, потому что нужно признать, что существуют определённые сочетания слов и определенные удачные выражения, придающие, видимо, рельеф или блеск мыслям; и что эти сочетания на ту же самую тему не часто могут быть столь же хорошо изложены на ином языке, — я утверждаю, что есть и такие, которые отсутствуют в языке оригинала и что хотя и правда, что текст теряет с одной стороны кое-что из своей красоты в переводе, однако это компенсируется другими красотами, которые этот текст находит в языке перевода и которых он не мог обрести в исходном языке.
186
Некоторые критики языков утверждали, что греческий лучше всего подходит для пения, язык римлян — для войны, сирийский — для траура, еврейский — для красноречия, а ассирийский — для молитвы. Другие заявляли, что Бог говорил с Адамом по-испански, когда внушал ему знание Закона, согласно которому Адаму запрещалось вкушать от плодов древа познания добра и зла. Дьявол же разговаривал с Евой по-итальянски, чтобы убедить её в том, что вкусить от плодов нужно, несмотря на запрет. Адам же с Евой применяли французский в своих разговорах с Богом, стараясь оправдать своё непослушание и получить прощение. Месьё де Фюретьер заметил, что арабский язык самый обильный, латинский самый обобщающий (неточный: générale), французский самый нежный, испанский самый серьёзный, а германские языки самые грубые.

мутавали

Начиная с 18-го века шиитов Ливана, особенно на Юге страны, стали называть мутаваали (мн.ч. матаавила). Это слово происходит от корня تولّى (брать на себя, выполнять (напр. обязанности) и означает «управляющий». Другие переводят это слово как «любящий», подразумевая любовь к ахль-уль-байт (выражение «ахль аль-бейт» принято использовать в значении «семья Пророка») . В 18-м веке значительное число шиитов освободились от власти эмиров Ливана. Их религиозная ориентация восходит к трудам Абу Дарра.
Французские колониальные власти заимствовали это понятие и назвали эту группу населения метуали.
По другому объяснению, мутавали означает «последователи Имама Али», но исторически этот термин приобрёл пейоративное значение и стал применяться вместо слова шиит. В настоящее время молодые шииты, особенно после войны с Израилем в июле 2006 года, называют себя мутавали. Таким образом, шииты снова воспринимают этот термин как своё название.

Эмир Фахр ад-Дин Второй

Эмир Фахр ад-Дин Второй по прозвищу Аль-Кабир (Великий) родился в 1572 и умер в 1635 году. В Европе был известен как Факардин (Facardin). Происходил из знатного курдского рода Ман (Ma’n), принадлежавшего к друзам и правившего Ливаном в течение двух столетий и при шести эмирах. Впервые в истории объединил друзскую и маронитскую общины Ливана под личным управлением. Часто почитается как отец современного Ливана.
По смерти его отца Куркумаза (Qurqumâz) в 1585 году разразилась гражданская война между двумя основными религиозно-политическими партиями в регионе — Кайси и Ямани. После того как Фахр ад-Дин и его партия Кайси победили в 1591 году, он принял решение объединить две постоянно враждующие общины — маронитскую и друзскую. Хотя и друз по религии, он получил поддержку со стороны христиан-маронитов (ныне Северный Ливан), которые отвергли тирана Юсуфа Сайфа. Фахр ад-Дину пришлось вести семилетнюю борьбу за верховную власть. Эта борьба была осложнена тем, что османы (номинальные правители) сначала были союзниками Фахр ад-Дина, а потом Юсуфа Сайфа. Наконец, после поражения Юсуфа Сайфа в 1607 году османы признали власть Фахр ад-Дина.
Однако будучи всё-таки не уверенным в поддержке османов, он вступил в союз с Тосканой в 1608 году. Укрепление связей с Тосканой вызвало опасение у османов, которые вынудили Фахр ад-Дина отправиться в изгнание (1614–18). По возвращении он примирился со своим старым соперником Юсуфом Сайфа, закрепив примирение брачными узами.

Фахр ад-Дин продолжал проводить политику территориальной экспансии, захватив к 1631 власть над Сирией, Ливаном и Палестиной до горы Карамель. Султан Мюрат 4-ый решил разрушить его планы. Фахр ад-Дин терпит поражение в битве при Сафаде (Галилея), в которой гибнет его сын Али (1633). Фахр ад-Дин укрывается в горах Ливана, где попадает в плен в 1634 году. Его отвозят в Стамбул, где казнят вместе с его семьёй 13 апреля 1635 года. Власть в Ливане переходит в руки эмиров Шихаба (Shihāb), суннитов.
Хотя владения Фахр ад-Дина распались после его смерти, союз друзской и маронитской общин сохранился.
Основной источник:
"Fakhr ad-Dīn II." Encyclopædia Britannica from Encyclopædia Britannica 2007 Deluxe Edition. (2009).

La Russie et la civilisation européenne

La Russie et la civilisation européenne
L. Léouzon Le Duc
PARIS
MDCCCLIV

Préface
C'est une rude tâche que d'écrire aujourd'hui sur la Russie : si vous êtes sympathique, on vous traite de félon ; si vous êtes hostile, on vous accuse d'exploiter l'occasion. Le moyen, pourtant, de rester neutre? Il faudrait pour cela ou trop de naïveté, ou trop d'ignorance, ou trop de rouerie. C'est l'affaire des dupes, des auveugles ou des diplomates.
Предисловие
Писать в наше время о России очень неблагодарная задача: если вы пишите сочувственно, вас обвинят в предательстве, а если вы проявляете враждебность, вас обвинят в подличанье. Значит, следует оставаться нейтральным? Но для этого нужно быть или слишком наивным, или слишком невежественным, или слишком беспринципным. Это дело или дураков, или слепцов, или дипломатов.
Quant à nous, nous avons agi simplement, sans nous préoccuper si on nous regarderait comme un ami ou comme un ennemi de la Russie, comme un partisan de la neutralité absolue ou comme un champion de l’intervention décisive ; nous avons écrit ce que nous dictait notre conscience, ce que nous croyions être la vérité.
Bien nous en a pris.
Jusqu'à présent, nous n'avons eu contre nous que des Russes de l’école d'Osten-Sacken ou que des gens qui ne se doutent même pas de ce que c'est que la Russie.
Ces derniers ont demandé sérieusement « s'il ne faudrait pas se défier, peut-être, de nos investigations. »
Qu'en savent-ils?
L'irritation des Russes se comprend mieux, ils sont dans le cas de légitime défense. Du reste, nous n'avons pas la prétention de leur faire la loi. Quand on peut, avec un seul homme et un seul canon, tenir en échec, pendant toute une journée, deux grandes flottes coalisées, on est évidemment au-dessus de toute atteinte.
Cependant, nous devons le dire , à mesure que l’opinion s'est éclairée, elle s'est rangée de notre côté.
Notre Question russe, vieille déjà d'un an, acceptée tout d'abord en Angleterre et en Allemagne, traduite en Suède jusqu'à la dernière lettre, mais jugée en France trop violente, trop prématurée; notre Question russe la emporté enfin.
Ah ! nous dit-on , nous écrit-on èe toutes parts, vous aviez bien raison quand vous affirmiez :
Que le prince Menschikoff n'était qu'un brûlot;
Que les diplomates ne réussiraient à rien ;
Que la Russie voulait la guerre, et qu'on aurait la guerre.
Notre Russie contemporaine a eu la même chance. Un seul reproche nous a été adressé à l'occasion de cet ouvrage, c'est d'y avoir poussé trop loin... la modération.
Ainsi la lumière se fait, les esprits marchent. Mon Dieu! nous n'ignorons pas tout ce qu'il en coûte pour sortir d'une voie, même fausse, lorsque depuis longtemps déjà on s'y trouve engagé; nous n'ignorons pas eombien est naturelle la colère qu'excitent les importuns qui s'acharnent à vous désillusionner. La Russie avait si bien réussi à enguirlander l’Europe ; tant d'hommes supérieurs se complaisaient dans l'adoration de son omnipotence et des hautes qualités qu'ils prétaient à son gouvernement ! c’était là comme un doux oreiller, sur lequel ils se promettaient de reposer de longues années encore. Et vous venez brusquement secouer leur sommeil, vous venez déchirer le satin moelleux de cet oreiller et montrer qu'au lieu de duvet il ne renferme que des épines!..
Nous le dirons franchement : ce n'est pas sans de grands efforts que nous nous somnàes aussi décidé nous-méme à prendre part à cette tâche délicate.
Depuis plus de douze ans, nous faisions du nord de l'Europe, et de la Russie en particulier, l’objet spécial de nos études. Nous avions visité la Russie quatre fois, et à chaque fois, notre séjour y avait été long.
Or, on ne s'occupe pas d'un même pays pendant tant d'années sans y prendre un vif intérêt, on ne le visite pas si souvent sans y contracter des liaisons qui obligent. D'ailleurs, chargé trois fois de missions du gouvernement, nous avions dû engager, en Russie, avec plusieurs personnages officiels, des rapports dont nous avions toujours eu lieu de nous applaudir ; de gracieux témoignages nous y étaient venus, en outre, des hautes régions du pouvoir, en retour de nos travaux académiques déjà publiés, ou d'un splendide présent que nous avions obtenu de notre gouvernement, en faveur de l'université de Finlande.
Sans doute , au milieu de tout cela , nos yeux ne restaient point fermés; nous profitions, le plus qu'il nous était possible, des facilités dont nous jouissions, pour soulever le voile doré qui flottait devant nous et démêler les réalités des apparences.
Certes, ce n'était point la chose facile; tous ceux qui sont allés en Russie dans un but sérieux le comprendront.
Les Russes ont une si grande habileté à jeter, comme on dit, de la poudre aux yeux!
Tantôt, comme s'ils voulaient vous forcer à les oublier pour ne penser qu'à vous-même, ils vous flatteront dans ce que votre amour-propre peut avoir de plus chatouilleux.
En 1842, M. d'Arlincourt, visitant la résidence impériale de Tzarskoe-Célo, fut introduit dans la chambre qu'occupait l'empereur Alexandre.
Cette chambre était encore telle que le tzar l’avait laissée le jour de son dernier départ pour Taganrog.
Au milieu était un bureau, et sur le bureau un livre ouvert.
Sur l’invitation du cicérone, M. d'Arlincourt jeta les yeux sur ce livre.
O surprise ! c'était le Solitaire.
M. d'Arlincourt sortit de Tzarskoe-Célo convaincu que la dernière pensée de l’empereur Alexandre, en quittant sa belle villa pour se rendre au lieu où il devait mourir, avait été pour lui.
Les Russes se sont applaudis longtemps de cette plaisanterie.
D'autres fois, le Russes vous aveugleront complètement, tout en ayant l’air de vous mettre le flambeau à la main.
Ainsi, rien de plus facile, pour un voyageur de distinction qui veut visiter la Russie, que d'obtenir du gouvernement ce qu'on appelle un feldjeger, c'est-à-dire une sorte d'officier de poste chargé de vous faire servir des chevaux aux relais, et de vous aplanir les difficultés de votre exploration.
Ce feldjeger, qui tient un peu, beaucoup même, à la police, s'acquitte à merveille de son emploi. Seulement, si vous n'y prenez garde, il vous montrera tout le contraire de ce que vous voudriez voir. Nous avons entendu citer un étranger qui, pour s'épargner les complaisances importunes de son guide officiel, le grisait mortellement avec de l’eau-de-vie a chaque station qu'il voulait explorer.
— Quoi donc ! nous disait en 1846 un ancien ministre à la veille de notre départ pour la Russie, où nous allions remplir une mission commerciale, vous voulez aller dans ce pays-là faire des études de commerce?
— Sans doute.
— Mais il n'y a rien, absolument rien à y voir !
— Cependant...
— Oh ! mon fils y est allé tout récemment, et je vous assure qu'il n'y a rien vu, rien du moins qui mérite qu'on se dérange...
— Votre fils n'a peut-être fait que passer...
— Pardon ! il est bien resté deux ou trois mois à battre le territoire russe ; on lui avait même donné un cicerone attaché à la poste pour lui faciliter ses recherches ; et, malgré cela, je vous le répète, il n'a rien vu.
En effet, il eût été difficile que le fils de ce ministre vît quelque chose.
Les Russes ne se contentent pas de ces moyens détournés pour vous masquer leur pays. Ils ont encore recours à des dissimulations positives.
Pendant notre séjour à Saint-Pétersbourg, en 1840 ou 1847, quelques officiers prussiens y arrivèrent de Berlin, chargés par leur gouvernement d'étudier l'organisation des escadrons de la cavalerie de la garde.
L'empereur Nicolas les reçut avec cette haute politesse qui le caractérise et les combla de prévenances.
— Vois-tu ces messieurs? dit- il en allemand en les présentant à un officier de sa garde : ils me sont envoyés par mon frère de Prusse pour étudier nos escadrons ; je t'ordonne de les leur montrer comme à des frères !
Puis, prenant l'officier à part, il ajouta en russe :
— Tu les leur montreras comme tu dois les montrer.
L'officier comprit.
Il se rendit sur-le-champ chez tous ses camarades, emprunta aux autres des chevaux, aux autres des hommes, à ceux-ci des uniformes, à ceux-là des harnais, et de tout cela composa un escadron comme jamais on n'en avait vu.
Le lendemain, au sortir d'un somptueux déjeuner où les Prussiens avaient fait amplement honneur au Champagne, l’escadron fut exhibé.
On s’imagine facilement le succès qu'il obtint.
— Eh bien, dit le confident de l’empereur à ses convives, tous les escadrons de la garde lui ressemblent.
Il n'y avait rien à répliquer.
Ces exemples, que nous pouvons multiplier encore, suffisent pour donner une idée des difficultés que rencontre en Russie tout voyageur qui se propose d'étudier sérieusement le pays. Ce n'est qu'après un long séjour, qu'après des observations cent fois contrôlées, qu'il peut réussir à échapper au labyrinthe dans lequel on se plâtt à l'égarer.
Nous avons passé nous-méme par toutes ces épreuves, et quand, à force d'attention consciencieuse, de laborieuse persévérance, nous parvînmes enfin à fixer notre opinion, la considération des agréments que nous avions goûtés dans la société russe et le souvenir des prévenances dont nous y avions été l'objet, nous causèrent un vif embarras. Cet embarras redoubla surtout quand nous nous décidâmes à écrire.
D'abord, nous fîmes une sorte de compromis avec notre conscience : pour en concilier les exigences avec celles de notre délicatesse, nous nous bornâmes a des écrits d'érudition ou de littérature : témoin notre ouvrage sur la Finlande, notre Saison de bains au Caucase, nos Études sur la Russie et le nord de l’Europe, etc. Si les affaires politiques ne fussent point venues si brutalement dominer la situation, peut-être eussions-nous persévéré dans cette voie. Mais qui pourrait aujourd'hui se parquer dans un simple rôle d'érudit ou de littérateur?
Or, du moment où nous nous décidions à étudier la Russie sous le rapport politique, notre situation se modifiait radicalement. Il ne s'agissait plus pour nous de caresser des souvenirs personnels, de ménager des sympathies toujours chères ; nous sortions du champ des affections particulières pour aborder celui des intérêts généraux : nous devions donc être absolument vrai.
Et voilà pourquoi nous avons écrit la Question russe et la Russie contemporaine , pourquoi nous avons écrit la Russie et la civilisation européenne.
Ici, nous prenons la Russie dans les mystères de sa vie intérieure, dans l’effervescence de son rayonnement extérieur ; c'est un jugement à découvert et sans arrière-pensée. Si nous avons des actes à flétrir, des tendances à anathématiser, à qui la faute?
Qu'on ne vienne donc plus nous reprocher, comme quelques-uns l’ont fait, d'écrire contre la Russie par dépit ou par vengeance. Outre que ces reproches sont ridicules, ils ne sauraient nous atteindre. Nous n'avons contre la Russie aucun dépit, parce qu'elle ne nous a laissé aucune déception; nous n'avons contre la Russie aucun désir de vengeance, parce qu'elle ne nous a fait aucun mal et qu'elle nous a toujours libéralement donné ce que nous lui avons demandé. Encore une fois, il ne s'agit point ici d'une question personnelle, mais d'une question générale. Nous faisons de la politique et non du sentiment, de la conscience et non delà politesse.
Amicus Plato, sed magis amica Veritas.
Paris, 1er juin 1854.